cognac_viagrych (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} cialis_viagrych) wrote,@ 2008-05-07 15:59:00 |
|
Золото родившихся не там, не тогда и не теми...
"Безликий голос новой электронной системы громкого вызова внятно прогудел номер следующего пациента, из сидящих под дверью кабинета, но никто так и не зашёл. Нововведение временами давало сбои. С одной стороны - хорошо, зачем кому-то знать твои имя и фамилию, если ты пришёл на приём к врачу ? Может ты не хочешь этого ? Город небольшой, то и дело в разных местах разного уровня и степени общественного доступа, сталкиваешься с кем-то, кого знаешь в лицо, или кто знает в лицо тебя. Кому какое дело, что ты сегодня пришёл лечить старые мозоли или новые неврозы ? А с другой стороны - многие пациенты - старики или те, кто не знает номеров на иврите...
Женский голос из динамиков может от усердия и до самовозгорания громкоговорителя повторять какие-то числа и номер кабинета, а пока по имени не позовёшь - так и не зайдут.
Основано на реальных событиях. Имена изменены.
Доктор потянулся к микрофону. Следующим в списке значился Нахум Загурский, наблюдавшийся со своими стариковскими проблемами уже лет пять. "Да я его видел под кабинетом, когда выходил на улицу во время недавней двухминутной сирены" - вспомнил Гера. "Какой-то он странный сегодня, слишком торжественный что-ли, даже для Дня Катастрофы и Героизма, хоть и имеет к нему самое непосредственное отношение ?" - промелькнула мысль. Старый польский еврей, тихий, никогда и ничего не требовавший, с синим номером на предплечье, который он и не демонстрировал никогда специально, только иногда, мельком можно было заметить.
Гера тоже ни разу не спрашивал о том, из какого лагеря была эта вечная метка. Да и не к чему это, бередить душевные раны, когда человек у тебя лечится совершенно по-другому поводу.
"Загурский, заходите !" - произнёс доктор внятным голосом в микрофон, висящий на стене на длинном шнуре, рядом с монитором. Нахум открыл дверь, и поздоровавшись пошёл к стулу для пациентов.
Что-то было не так... Гера почувствовал странное и непонятное ощущение, что он сегодня совсем не хочет принимать Загурского и даже разговаривать с ним. Захотелось встать и выйти из кабинета через боковую дверь, чтобы попросить кого-нибудь из коллег-соседей, провести этот приём вместо него. Почему-то совсем ни к месту вспомнился муравей, когда-то вот так же пытавшийся убежать от соседства с Герой, много лет назад, где-то в степи за Байкалом. Только почему-то таким муравьём, очутившимся в не очень правильном месте, не совсем в нужное время, почувствовал себя сам доктор.
Загурский подошёл с стулу и сел, положив на колени руки с дряблой кожей, сплошь в старческих пятнах, среди которых синело одно, всё такое же яркое и чёткое, как и более шести десятков лет тому назад.
"Как Ваши дела, Нахум ? Как самочувствие ?" - преодолев непонятную тревогу, спросил Гера. "Судя по анализам и по тому, как вы сегодня выглядите в свои порядком за восемьдесят, всё в порядке" - доктор попытался пошутить.
"Да самочувствие более-менее неплохое, лекарства, которые Вы мне выписали, помогают хорошо" - ответил Загурский. "Ну тогда прекрасно. У Вас есть какие-нибудь вопросы ?" - эту фразу Гера вынужден был произнести, хотя уже понимал, что эта встреча с одним из постоянных пациентов не закончится как все предыдущие...
"Доктор ! Если позволите, я бы хотел поговорить с вами о чём-то другом, чем о лекарствах или своих старческих болячках. Я уложусь в отведенное на мой приём время" - голос Загурского был негромким, но достаточно твёрдым.
"Пожалуйста, Нахум ! Мы с вами столько лет знакомы и периодически встречаемся, что мы можем поговорить и на другую тему" - доктору отступать было некуда, да и не понятно зачем обижать отказом старика, выжившего в концлагере, пришедшего в День Катастрофы на приём...
"Знаете, я об этом ни с кем и никогда не говорил, даже с женой. А прожили мы с нею почти шестьдесят лет, поженившись через два года после освобождения из Аушвица и почти сразу уехав в Палестину, строить свою страну... Её уже больше года как нет... Детей завести не смогли, видимо "лагерная диета" внесла большой вклад в нашу жизнь. Все родственники остались там - на ТОЙ ВОЙНЕ " - на этот раз голос Загурского задрожал... Я много лет ваш пациент. И вы - очень хороший доктор и хороший человек, а я обязан кому-нибудь это рассказать, потому что такие тайны нельзя уносить с собой...
От явного ощущения жара пылающих печей, Гере стало вдруг жарко, так что пришлось вытереть вспотевший лоб, несмотря на гоняющий на полных оборотах кондиционер.
Нахум не обратил на это внимания и продолжал: "Я был обычным краковским подростком, когда началась война. Подрабатывал помощником дантиста у собственного дядюшки. Потом - гетто и Аушвиц. История евреев в Польше в те времена большим разнообразием не отличалась. разве что не везли в лагеря, а оставляли прямо там, на месте" - шутка Нахума вышла весьма чёрной, а улыбка показалась больше похожей на гримасу. "Как получилось, что я попал в помощники САМОГО Фельдмана, был такой "Главный Дантист" в Аушвице (если вы когда-нибудь слыхали), наверное просто очень повезло... В мои обязанности входило собирать золотые мосты и зубные коронки у зондеркоманд, которые перед этим вынимали их из ещё неостывших тел, перед тем как отправлять их в печи, или у других "дантистов", которые таким же способом лечили пока ещё "живых"... Я мыл и дезинфицировал это золото и фасовал его в килограммовые холщовые мешочки, а потом помогал "Главному Дантисту" относить их в здание лагерного управления и передавать помощнику заместителя коменданта лагеря...
В здании административного корпуса, в специальной комнате-хранилище стоял большой крупповский сейф, туда мы и заносили золото. Кроме того, туда же складывались и обычные золотые украшения, которые отбирали сразу по прибытию в лагерь охранники из группы селекции. Один раз примерно в две недели, на лагерном аэродроме садился специальный самолёт. Золото, скопившееся за прошедшее время, складывалось в небольшой броневик и отвозилось на борт самолёта, который брал рейс прямиком на Берлин. Как потом стало известно, в Берлине, в самом Рейхсбанке, тонны протезов, коронок, серег и колец переплавлялись в слитки и потом уже отправлялись в швейцарские банки на хранение. Главный сейф лагеря никогда не пустовал. Не успевали вывести одну партию золота, как уже начинала собираться следующая.
Кроме главного сейфа, в кабинете помощника заместителя коменданта, за специальной кирпичной кладкой, совсем неотличимой от остальных стен и открывавшейся особым механизмом, был ещё один небольшой сейф, в который мы тоже периодически приносили "добытое" золото. Для каких целей он существовал и по какому принципу опорожнялся и наполнялся, нам было неизвестно. Может руководство лагеря "укрывало" часть доходов от начальства, а может быть и официально откладывало "на нужды лагеря", не знаю ?..
Вы спросите, почему нам позволялось это видеть и знать, это ведь было по-видимому тайное, секретное ?
Мне кажется, что они просто не очень задумывались над этим. Ведь мы всё равно, рано или поздно, должны были "вылететь" сквозь те же трубы, как и те, чьё золото мы приносили им практически ежедневно. С зондеркомандами ведь так всё и происходило, их "меняли" периодически. Причём "смена" сама "утилизировала" тех кого меняла.
На каком-то этапе войны схема вывоза стала меняться. Мы не знали, что происходит, но косвенно могли догадываться, что самолётом вывозить золото уже не рисковали. К тому времени русские видимо овладели существенным превосходством в воздухе, и из-за опасности, что "золотой самолёт" могут сбить, золото стали отправлять специальным вагоном. А потом и поезда видимо стали точно бомбить.
В последние несколько месяцев перед освобождением лагеря за добычей стала приезжать особая бронированная машина с охраной, впрочем внешне совсем не отличимая от обычных автомобилей той же марки. Не знаю, что уж там происходило, но примерно в последние три недели перед освобождением, не было и машины. Но другая "машина" работала без перебоев, и золото поступало. В эти дни мы складывали его не в главный сейф, а в маленький. Буквально за два дня, до того как русские танкисты освободили лагерь, в нём было только около пятидесяти холщовых мешочков, и несколько других с золотом иного качества..." - Загурский замолчал, сделав передышку.
Доктора же давно бросало то в жар, то в холод, и он очумело переводил взгляд с синего номера на предплечье старика, на его лицо, на котором застыло страшное выражение смеси ужаса с торжеством.
Нахум достал подрагивающими пальцами из внутреннего кармана пиджака какую-то бумажку и положил её на стол: "Вот - схема. Я нарисовал здесь главный корпус, расположение кабинета помощника заместителя коменданта и место за кирпичной кладкой... Возьмите, Гера ! Даже если сделать всё официально, вы по закону получите четверть этого "клада". Я вам верю. Вы сможете правильно этим распорядиться."
Сказать что это был шок, значит не сказать ничего. "Почему мне, почему я ?" - непослушным, с трудом ворочающимся языком, только и смог прошептать Гера...
"Я всегда думал, что если бы у меня был бы сын, он был бы похож на Вас... А кому, как не сыну, завещать "наследство" ?" - сейчас голос Загурского не дрожал.
Ситуация была из разряда тех, которые требуют немедленного ответа. Потому что даже через пять минут все знаки могут поменяться с плюса на минус, вода утечёт, а время уйдёт или убежит - это уж с какой точки наблюдать...
"Знаете, Нахум ? Мне кажется что это золото не может принадлежать лично кому-нибудь. Да и группе людей, организации или даже стране. Оно лежит там уже более шестидесяти лет. Это - памятник, лучше и сохраннее которого тяжело найти. Может быть ещё через шесть десятков лет, когда мир и люди станут лучше, они будут более достойными изменить судьбу этого золота... Но не сейчас. Я не могу это взять, да и не имею никакого права..." - Гера отодвинул листок со схемами зданий, стрелочками и надписями назад к старику, так и не рассмотрев его.
"Значит я всё сделал правильно. Спасибо Вам ! Мне важно было услышать от близкого человека, что я не ошибся !" - на этот раз из глаз Загурского текли слёзы, но он выглядел совершенно счастливым...
Кое как закончив приём и добравшись домой, Гера весь день и вечер ходил как пришибленный, периодически отмахиваясь от вопросов - что произошло. Всю ночь с трудом засыпая и снова просыпаясь от тяжёлых сновидений, под утро, с трудом разлепил глаза, и по быстрому собравшись, поехал на работу. Зайдя в кабинет, первым делом набрал телефонный номер коллеги - доктора Алекса, семейного врача Загурского. Алекс ответил сразу, он узнал Геру по голосу.
- Привет, Алекс ! Слушай ! Наш совместный пациент Загурский, как у тебя ? Ничего особенного с ним не происходило в последнее время, жалобы, новые препараты ?
- А что Гера, ты уже тоже слыхал, что случилось ?
- Не понял ? Он вчера у меня был на приёме ?!
- Я думал, что ты где-то слыхал ? Ночью его увезли с приступом в больницу, но не довезли... Пережил жену только на год... Сильный был старик...
Золото родившихся не там, не тогда и не теми... Золото из швейцарских банков, отгоняющих любые запахи, хоть грязи, хоть крови. Деньги не пахнут, золото - тем более... Золото, ждущее лучших времён... Запаха нет... А на ощупь должно отличаться ? По-другому просто не может быть ? Как там ваш Роллекс, руку не жжёт ?
"Безликий голос новой электронной системы громкого вызова внятно прогудел номер следующего пациента, из сидящих под дверью кабинета, но никто так и не зашёл. Нововведение временами давало сбои. С одной стороны - хорошо, зачем кому-то знать твои имя и фамилию, если ты пришёл на приём к врачу ? Может ты не хочешь этого ? Город небольшой, то и дело в разных местах разного уровня и степени общественного доступа, сталкиваешься с кем-то, кого знаешь в лицо, или кто знает в лицо тебя. Кому какое дело, что ты сегодня пришёл лечить старые мозоли или новые неврозы ? А с другой стороны - многие пациенты - старики или те, кто не знает номеров на иврите...
Женский голос из динамиков может от усердия и до самовозгорания громкоговорителя повторять какие-то числа и номер кабинета, а пока по имени не позовёшь - так и не зайдут.
Основано на реальных событиях. Имена изменены.
Доктор потянулся к микрофону. Следующим в списке значился Нахум Загурский, наблюдавшийся со своими стариковскими проблемами уже лет пять. "Да я его видел под кабинетом, когда выходил на улицу во время недавней двухминутной сирены" - вспомнил Гера. "Какой-то он странный сегодня, слишком торжественный что-ли, даже для Дня Катастрофы и Героизма, хоть и имеет к нему самое непосредственное отношение ?" - промелькнула мысль. Старый польский еврей, тихий, никогда и ничего не требовавший, с синим номером на предплечье, который он и не демонстрировал никогда специально, только иногда, мельком можно было заметить.
Гера тоже ни разу не спрашивал о том, из какого лагеря была эта вечная метка. Да и не к чему это, бередить душевные раны, когда человек у тебя лечится совершенно по-другому поводу.
"Загурский, заходите !" - произнёс доктор внятным голосом в микрофон, висящий на стене на длинном шнуре, рядом с монитором. Нахум открыл дверь, и поздоровавшись пошёл к стулу для пациентов.
Что-то было не так... Гера почувствовал странное и непонятное ощущение, что он сегодня совсем не хочет принимать Загурского и даже разговаривать с ним. Захотелось встать и выйти из кабинета через боковую дверь, чтобы попросить кого-нибудь из коллег-соседей, провести этот приём вместо него. Почему-то совсем ни к месту вспомнился муравей, когда-то вот так же пытавшийся убежать от соседства с Герой, много лет назад, где-то в степи за Байкалом. Только почему-то таким муравьём, очутившимся в не очень правильном месте, не совсем в нужное время, почувствовал себя сам доктор.
Загурский подошёл с стулу и сел, положив на колени руки с дряблой кожей, сплошь в старческих пятнах, среди которых синело одно, всё такое же яркое и чёткое, как и более шести десятков лет тому назад.
"Как Ваши дела, Нахум ? Как самочувствие ?" - преодолев непонятную тревогу, спросил Гера. "Судя по анализам и по тому, как вы сегодня выглядите в свои порядком за восемьдесят, всё в порядке" - доктор попытался пошутить.
"Да самочувствие более-менее неплохое, лекарства, которые Вы мне выписали, помогают хорошо" - ответил Загурский. "Ну тогда прекрасно. У Вас есть какие-нибудь вопросы ?" - эту фразу Гера вынужден был произнести, хотя уже понимал, что эта встреча с одним из постоянных пациентов не закончится как все предыдущие...
"Доктор ! Если позволите, я бы хотел поговорить с вами о чём-то другом, чем о лекарствах или своих старческих болячках. Я уложусь в отведенное на мой приём время" - голос Загурского был негромким, но достаточно твёрдым.
"Пожалуйста, Нахум ! Мы с вами столько лет знакомы и периодически встречаемся, что мы можем поговорить и на другую тему" - доктору отступать было некуда, да и не понятно зачем обижать отказом старика, выжившего в концлагере, пришедшего в День Катастрофы на приём...
"Знаете, я об этом ни с кем и никогда не говорил, даже с женой. А прожили мы с нею почти шестьдесят лет, поженившись через два года после освобождения из Аушвица и почти сразу уехав в Палестину, строить свою страну... Её уже больше года как нет... Детей завести не смогли, видимо "лагерная диета" внесла большой вклад в нашу жизнь. Все родственники остались там - на ТОЙ ВОЙНЕ " - на этот раз голос Загурского задрожал... Я много лет ваш пациент. И вы - очень хороший доктор и хороший человек, а я обязан кому-нибудь это рассказать, потому что такие тайны нельзя уносить с собой...
От явного ощущения жара пылающих печей, Гере стало вдруг жарко, так что пришлось вытереть вспотевший лоб, несмотря на гоняющий на полных оборотах кондиционер.
Нахум не обратил на это внимания и продолжал: "Я был обычным краковским подростком, когда началась война. Подрабатывал помощником дантиста у собственного дядюшки. Потом - гетто и Аушвиц. История евреев в Польше в те времена большим разнообразием не отличалась. разве что не везли в лагеря, а оставляли прямо там, на месте" - шутка Нахума вышла весьма чёрной, а улыбка показалась больше похожей на гримасу. "Как получилось, что я попал в помощники САМОГО Фельдмана, был такой "Главный Дантист" в Аушвице (если вы когда-нибудь слыхали), наверное просто очень повезло... В мои обязанности входило собирать золотые мосты и зубные коронки у зондеркоманд, которые перед этим вынимали их из ещё неостывших тел, перед тем как отправлять их в печи, или у других "дантистов", которые таким же способом лечили пока ещё "живых"... Я мыл и дезинфицировал это золото и фасовал его в килограммовые холщовые мешочки, а потом помогал "Главному Дантисту" относить их в здание лагерного управления и передавать помощнику заместителя коменданта лагеря...
В здании административного корпуса, в специальной комнате-хранилище стоял большой крупповский сейф, туда мы и заносили золото. Кроме того, туда же складывались и обычные золотые украшения, которые отбирали сразу по прибытию в лагерь охранники из группы селекции. Один раз примерно в две недели, на лагерном аэродроме садился специальный самолёт. Золото, скопившееся за прошедшее время, складывалось в небольшой броневик и отвозилось на борт самолёта, который брал рейс прямиком на Берлин. Как потом стало известно, в Берлине, в самом Рейхсбанке, тонны протезов, коронок, серег и колец переплавлялись в слитки и потом уже отправлялись в швейцарские банки на хранение. Главный сейф лагеря никогда не пустовал. Не успевали вывести одну партию золота, как уже начинала собираться следующая.
Кроме главного сейфа, в кабинете помощника заместителя коменданта, за специальной кирпичной кладкой, совсем неотличимой от остальных стен и открывавшейся особым механизмом, был ещё один небольшой сейф, в который мы тоже периодически приносили "добытое" золото. Для каких целей он существовал и по какому принципу опорожнялся и наполнялся, нам было неизвестно. Может руководство лагеря "укрывало" часть доходов от начальства, а может быть и официально откладывало "на нужды лагеря", не знаю ?..
Вы спросите, почему нам позволялось это видеть и знать, это ведь было по-видимому тайное, секретное ?
Мне кажется, что они просто не очень задумывались над этим. Ведь мы всё равно, рано или поздно, должны были "вылететь" сквозь те же трубы, как и те, чьё золото мы приносили им практически ежедневно. С зондеркомандами ведь так всё и происходило, их "меняли" периодически. Причём "смена" сама "утилизировала" тех кого меняла.
На каком-то этапе войны схема вывоза стала меняться. Мы не знали, что происходит, но косвенно могли догадываться, что самолётом вывозить золото уже не рисковали. К тому времени русские видимо овладели существенным превосходством в воздухе, и из-за опасности, что "золотой самолёт" могут сбить, золото стали отправлять специальным вагоном. А потом и поезда видимо стали точно бомбить.
В последние несколько месяцев перед освобождением лагеря за добычей стала приезжать особая бронированная машина с охраной, впрочем внешне совсем не отличимая от обычных автомобилей той же марки. Не знаю, что уж там происходило, но примерно в последние три недели перед освобождением, не было и машины. Но другая "машина" работала без перебоев, и золото поступало. В эти дни мы складывали его не в главный сейф, а в маленький. Буквально за два дня, до того как русские танкисты освободили лагерь, в нём было только около пятидесяти холщовых мешочков, и несколько других с золотом иного качества..." - Загурский замолчал, сделав передышку.
Доктора же давно бросало то в жар, то в холод, и он очумело переводил взгляд с синего номера на предплечье старика, на его лицо, на котором застыло страшное выражение смеси ужаса с торжеством.
Нахум достал подрагивающими пальцами из внутреннего кармана пиджака какую-то бумажку и положил её на стол: "Вот - схема. Я нарисовал здесь главный корпус, расположение кабинета помощника заместителя коменданта и место за кирпичной кладкой... Возьмите, Гера ! Даже если сделать всё официально, вы по закону получите четверть этого "клада". Я вам верю. Вы сможете правильно этим распорядиться."
Сказать что это был шок, значит не сказать ничего. "Почему мне, почему я ?" - непослушным, с трудом ворочающимся языком, только и смог прошептать Гера...
"Я всегда думал, что если бы у меня был бы сын, он был бы похож на Вас... А кому, как не сыну, завещать "наследство" ?" - сейчас голос Загурского не дрожал.
Ситуация была из разряда тех, которые требуют немедленного ответа. Потому что даже через пять минут все знаки могут поменяться с плюса на минус, вода утечёт, а время уйдёт или убежит - это уж с какой точки наблюдать...
"Знаете, Нахум ? Мне кажется что это золото не может принадлежать лично кому-нибудь. Да и группе людей, организации или даже стране. Оно лежит там уже более шестидесяти лет. Это - памятник, лучше и сохраннее которого тяжело найти. Может быть ещё через шесть десятков лет, когда мир и люди станут лучше, они будут более достойными изменить судьбу этого золота... Но не сейчас. Я не могу это взять, да и не имею никакого права..." - Гера отодвинул листок со схемами зданий, стрелочками и надписями назад к старику, так и не рассмотрев его.
"Значит я всё сделал правильно. Спасибо Вам ! Мне важно было услышать от близкого человека, что я не ошибся !" - на этот раз из глаз Загурского текли слёзы, но он выглядел совершенно счастливым...
Кое как закончив приём и добравшись домой, Гера весь день и вечер ходил как пришибленный, периодически отмахиваясь от вопросов - что произошло. Всю ночь с трудом засыпая и снова просыпаясь от тяжёлых сновидений, под утро, с трудом разлепил глаза, и по быстрому собравшись, поехал на работу. Зайдя в кабинет, первым делом набрал телефонный номер коллеги - доктора Алекса, семейного врача Загурского. Алекс ответил сразу, он узнал Геру по голосу.
- Привет, Алекс ! Слушай ! Наш совместный пациент Загурский, как у тебя ? Ничего особенного с ним не происходило в последнее время, жалобы, новые препараты ?
- А что Гера, ты уже тоже слыхал, что случилось ?
- Не понял ? Он вчера у меня был на приёме ?!
- Я думал, что ты где-то слыхал ? Ночью его увезли с приступом в больницу, но не довезли... Пережил жену только на год... Сильный был старик...
Золото родившихся не там, не тогда и не теми... Золото из швейцарских банков, отгоняющих любые запахи, хоть грязи, хоть крови. Деньги не пахнут, золото - тем более... Золото, ждущее лучших времён... Запаха нет... А на ощупь должно отличаться ? По-другому просто не может быть ? Как там ваш Роллекс, руку не жжёт ?
